Кольцо нибелунга, часть четвёртая: политика

10 Mar 2026

Широко распространено заблуждение, будто мифы, легенды и сказки утратили свою силу в современном мире. Трудно представить себе что-либо более далёкое от истины. Я сейчас говорю даже не о замаскированных мифах вроде веры в прогресс, хотя в пользу этого примера тоже можно привести убедительные доводы. Я имею в виду мифы и легенды в привычном смысле слова — красочные истории о чудесах, которые мы даём детям и подросткам или оставляем тем взрослым, из которых не успели выбить вкус к чудесному, — тот род историй, которые все, по крайней мере публично, с лёгкостью называют чистым вымыслом.

Большинство людей в то время считали это чистейшей макулатурой.

Чего большинство людей не замечает — так это того, что истории, которые никто не воспринимает всерьёз, исподволь определяют мир для тех, кто усвоил их в детстве или дорожит ими во взрослом возрасте. Именно потому, что никто не относится к ним серьёзно как к моделям реальности, они проскальзывают через барьеры ментальной цензуры и делают своё дело. Посмотрите, как научная фантастика — низкопробное чтиво для гиковатых подростков по всей Америке и Европе в 1920–1930-х годах — в итоге определила то будущее, которого до сих пор ожидает большинство людей в западном мире, несмотря на каскад разочарований, который потопил бы любое сугубо рациональное мнение на эту тему.

Более того, я неоднократно подробно писал о том, как клише из франшизы «Звёздных войн» и обширного легендариума Толкина исказили мышление привилегированных классов западного мира, поспособствовав, среди прочего, катастрофе, разворачивающейся в момент написания этих строк на восточных равнинах Украины. Воспитайте детей на историях, настаивающих на том, что если вы уверены в своей принадлежности к «хорошим людям», всё непременно обернётся в вашу пользу, — и та ошеломляющая наивность, которая направляет внешнюю политику США и НАТО, следует за этим так же неизбежно, как ночь за днём.

Те, кто с благоговением слушал премьеры четырёх опер «Кольца нибелунга», не выросли на таких историях. Впрочем, как и сам Рихард Вагнер. Их юношеское воображение было сформировано романтическим движением в европейском искусстве и литературе, с его восторженным возрождением средневековой и ренессансной культуры. Знали ли вы, что в разгар предшествующего движения классицизма пьесы Шекспира считались вульгарной дешёвкой? Их среди прочего вернули в моду романитики, и как раз вовремя, чтобы юный Вагнер был сражён ими наповал. (Ироничный пассаж в его автобиографии описывает детскую попытку написать шекспировскую трагедию; он убил так много персонажей в ранних актах, что ему пришлось вернуть целую вереницу из них в виде призраков в пятом акте, чтобы в конце иметь возможность свести сюжет.)

Со своей тягой к страстям, энтузиазму и непостижимым разуму доводам сердца, романтическое движение было необходимым противовесом классическому культу бескровного разума, и там, где оно преуспело, оно добилось многого. Однако не всё, что романтики пытались осуществить, работало хорошо, и вот здесь мы начнём нашу попытку разобраться в политическом и экономическом подтексте вагнеровских опер.

Замечали, как много несостоявшихся политических реформаторов хранят в голове именно этот образ — одинокий провидец, героически позирующий на фоне неба?

Да, романтическая политика и романтическая экономика существуют. Более того, те из моих читателей, у кого сохранились хоть малейшие воспоминания о контркультуре 1960-х, уже знают об этом гораздо больше, чем им кажется. Чтобы провести связь между вагнеровской оперой, с одной стороны, и бусами, длинными волосами и рок-музыкой — с другой, нам придётся забраться очень далеко назад во времени и поговорить об Иоахиме Флорском.

Иоахим был итальянским монахом, жившим в XII веке, и он стал одним из самых влиятельных мистиков Средневековья. Он проводил много времени в экстатических состояниях общения с Богом и ангелами и уверился, что эти переживания дали ему ключ к тому, как повествование Книги Откровения разворачивалось в современной ему истории.

С точки зрения Иоахима, вся мировая история делилась на три эпохи: Эпоху Отца, продолжавшуюся от сотворения мира до рождения Иисуса; Эпоху Сына, длившуюся оттуда до 1260 года; и Эпоху Святого Духа, которая должна была продолжаться с этого момента до конца света. В грядущую эпоху Святого Духа, учил он, дух любви и согласия разрешит все конфликты между людьми. Католическая церковь отомрёт, потому что её иерархия станет ненужной, а свобода, руководимая любовью, заменит власть закона.

Это было далеко не единственное его пророчество. Когда король Ричард Львиное Сердце направлялся в Третий крестовый поход, он нашёл время заехать в монастырь Иоахима, чтобы попросить мистика предсказать исход его предприятия. Иоахим заверил короля, что крестовый поход быстро сокрушит армии Саладина и вернёт Иерусалим под христианское правление. Он, разумеется, оказался совершенно неправ. Большинству его прочих предсказаний повезло не больше. Иными словами, Иоахим будучи глубоким мистиком, пророком был никудышным.

Высказывания Иоахима о будущем католической церкви и его убеждённость в том, что Антихристом станет папа, не слишком расположили к нему Ватикан. Его идеи были должным образом осуждены как еретические на нескольких церковных соборах. Это лишь гарантировало их популярность среди христианских радикалов и они были подхвачены последующими движениями, которые сегодня помнят только историки-медиевисты — амальрикианцами, дольчинистами и прежде всего Братьями Свободного Духа, которые верили, что эпоха Святого Духа наступила, что человечество освобождено от греха и возвращено к условиям Эдемского сада, и которые изобрели большую часть хипповского образа жизни на семь столетий раньше.

Быть ребёнком в ту эпоху было очень странно.

Все эти идеи пустили глубокие корни в европейской культуре. Позже они перемешались с народными сказаниями о стране Кокань — ещё одной забытой, но вездесущей темой европейской культуры и её заморских отпрысков. Американцы, выросшие примерно в одно время со мной, помнят, как Берл Айвс пел «The Big Rock Candy Mountain» — песню о бродяжьем рае, где растут сигаретные деревья и бьют лимонадные ключи, у всех полицейских деревянные ноги, у всех бульдогов — резиновые зубы, а «того, кто выдумал работу, повесили». Да, когда я был мальчишкой, детям позволяли слушать такие песни.

Страна Кокань была именно такам местом. В Кокани жареные поросята расхаживают по пейзажу с ножами в спинах, приглашая вас отрезать кусочек, вино и пиво бьют из родников, а хлебные буханки растут на деревьях. В Кокани никому не нужно работать, потому что всё желаемое само идёт в руки, и единственная трудность, с которой вы сталкиваетесь, — это съесть достаточно, чтобы бедные жареные поросята не бродили вокруг с чувством, что их никто не ценит, потому что никто до сих пор ими не пообедал. В эпохи, когда бедность была повсеместной, а голод — регулярным явлением, такие истории были популярны.

Перенесёмся в XVII век. К тому времени хватка христианства над коллективным воображением Западной Европы ослабевала — наступал Век Разума нашей цивилизации, — и старые мечты начали принимать светские формы. Диггеры, левеллеры, люди Пятой монархии и другие радикалы эпохи Английской гражданской войны были на острие этого процесса. Некоторые из них отнеслись к процессу секуляризации серьёзно и попытались выработать картины будущего, которые чтобы быть правдоподобными не нуждающались в божественном вмешательстве. Именно отсюда мы получили такие странные идеи, как выборы, на которых может голосовать каждый взрослый гражданин, гражданские права, распространяющиеся даже на бедных, и законы, применяемые против богатых, а также конец аристократической монополии на недвижимость, дабы каждая семья могла владеть собственным домом и фермой.

Наш старый знакомый Шарль Фурье, изобретатель социализма.

Однако старые утопические мечты о грядущей эпохе, когда мир, братство и изобилие явятся сами собой, никуда не делись. Какое-то время они оставались достоянием тех, кто ещё серьёзно относился к христианству. Это изменилось с приходом романтизма и великого пионера романтической политики и экономики — эксцентричного французского теоретика Шарля Фурье.

Я уже неоднократно писал о Фурье в этих эссе, и не без причины. Хотя большинство наших нынешних радикалов и реформаторов о нём не слышали, а многие из тех, кто слышал, старательно обходят стороной более причудливые аспекты его мысли, Фурье остаётся путеводным духом радикальных традиций западного мира. Продеритесь сквозь его рассуждения о лимонадных океанах и ласковых анти-львах, и вы обнаружите фундаментальный принцип, лежащий в основе всей истории прогрессивного крыла западной политической и экономической мысли: утверждение, что человеческая природа настолько полностью определяется институтами, в которых мы живём, что изменение этих институтов неизбежно повлечёт за собой изменение человеческой природы.

Давайте возьмём марксизм в качестве примера, поскольку куда же без него. Одна из фундаментальных предпосылок марксистской мысли состоит в том, что эгоистическая борьба за богатство, господствующая в капиталистических и докапиталистических обществах — вплоть до самых первых дней после первобытного коммунизма, — является следствием социальных институтов, закрепляющих принцип частной собственности. До того, как этот принцип занял центральное место в общественной жизни, жадность и эгоизм, управляющие современной жизнью, не существовали, — так долго и подробно доказывали марксистские теоретики. Это одно из ключевых теоретических обоснований тезиса о том, что как только социализм сменит капитализм, люди станут от природы склонны к сотрудничеству и щедрости, отдавая свой труд на общее благо, дабы каждый мог получить то, в чём нуждается.

Это, в свою очередь, и есть фундаментальный порок марксизма на практике, потому что предсказанная перемена в человеческой природе все никак не наступает. Марксисты у власти перепробовали все мыслимые способы её вызвать, вплоть до попытки уничтожить всех, кому было больше десяти лет на момент революции, — чтобы пагубное влияние капиталистического общества было искоренено раз и навсегда. Именно такой стратегии придерживался Пол Пот в Камбодже.

Марксистские режимы неизменно приходят к этому. Так или иначе, именно это обычно случается, когда вы ожидаете, что мир будет соответствовать какой-нибудь произвольной идеологии.

Не сработало. И никогда не сработает. Я пришёл к убеждению, что именно в этом причина того, что столь многие марксистские режимы превращаются в жестокие тирании. Дело не в том, что они или их лидеры от природы злы, а в том, что люди, которыми они правят, просто отказываются вести себя так, как предписывает марксистская теория, — что бы там ни предпринималось. В конце концов когнитивный диссонанс достигает такого предела, что партийные лидеры полностью теряют самообладание и начинают кричать от чистого отчаяния, и очень скоро людей тысячами гонят в трудовые лагеря, а от них к братским могилам.

Та же проблема поражает и другие радикальные политические и экономические схемы, следовавшие по стопам Фурье к берегам лимонадных океанов его мечты. Конечно, есть исключения. Например, рабочие кооперативы работают чрезвычайно хорошо — и, пожалуй, даже лучше, чем их капиталистические конкуренты, поскольку никто не обескровливает бизнес, снимая огромные суммы сливок с верхушки. Некоторые другие ответвления прогрессивного движения тоже способны работать на практике, как я обсуждал в одном из предыдущих постов.

Ключевое, что нужно здесь помнить, — ни одна из работающих систем не ожидает изменения человеческой природы. Все они исходят из того, что при новой системе люди будут столь же жадными, эгоистичными и ленивыми, как и прежде. Работники рабочего кооператива, например, знают, что каждый год будут получать долю прибыли кооператива, и потому имеют самый вульгарно-корыстный мотив, какой только можно вообразить, чтобы работать усердно и поддерживать бесперебойный ход конвейера. Другие работающие системы обеспечивают стимулы того же рода, и потому им не приходится прибегать к жестоким методам, к которым в итоге вынуждены обращаться марксистские режимы.

Всё это было уже заложено в основу, как только теории Фурье стали шаблоном прогрессивной политики по всему западному миру. Однако чтобы разобраться в их воздействии на оперы Вагнера, необходимо помнить, что в его время большая часть этого ещё не была очевидна. Сам фурьеризм уже был испробован — и с треском провалился: из сотен фурьеристских фаланстеров (его термин для коммуны), основанных в различных уголках Европы и обеих Америк, ни один не просуществовал более пары лет, потому что утверждение Фурье о том, что труд, направляемый страстным влечением, будет в четыре раза продуктивнее обычного, попросту не подтвердилось. Радикалы вагнеровской эпохи восприняли это как свидетельство того, что в теориях Фурье есть какой-то изъян, но не отвергли более широкий тезис о том, что изменение институтов способно превратить мир в утопию их мечты.

Если вы думаете, что Средневековье выглядело так, вам стоит подумать ещё раз.

Именно тогда столкнулась романтическая политика и романтический культ Средневековья — с катастрофическими последствиями.

Как мы видели двумя неделями ранее, классическое движение в западном обществе боготворило греко-римскую древность, переосмысляя её как утопию совершенного разума и самообладания, которую ни Платон, ни Цицерон, ни любой другой древний грек или римлянин никогда бы узнали. Романтическое движение ответило тем, что проделало ровно то же самое со Средневековьем, создав воображаемый мир крепких крестьян, распевающих за работой, доблестных рыцарей, обожающе взирающих на своих прекрасных дам, и так далее — через весь обширный набор средневековых клише. Всё это может быть продуктивно, если применять к искусству и литературе. Менее полезно это оказывается в приложении к политике и экономике — и особенно если делать это так, как делали многие европейские радикалы в те времена, когда Вагнер был молод, полон энтузиазма и захвачен политикой своего времени.

В маленьких немецкоязычных странах Центральной Европы недостатка в аристократах не было. У каждого крохотного государства был собственный королевский или герцогский двор, с франкоязычными придворными в нарядных и дорогих костюмах, болтавшими о последних книгах из Парижа и последней музыке из Вены, и все остальные прекрасно понимали, что эти персоны — очень дорогая и бесполезная роскошь, от которой можно было бы спокойно избавиться. Идеалом радикалов тех дней были те самые крепкие крестьяне, распевающие за работой, с их традициями местного самоуправления.

Так распространилась идея о том, что стоит лишь избавиться от надстройки государства — и крестьянский мир их воображения тут же восстановится сам собой, и все заживут долго и счастливо. Это была центральная теория анархизма, как её продвигали близкий друг Вагнера Михаил Бакунин и великое множество других. Они надеялись, что если государство удастся разрушить, общество органически самоорганизуется по образцу средневековых крестьянских общин из романтической грёзы. Им, по всей видимости, никогда не приходило в голову, что государство, которое они презирали, столь же органически самоорганизовалось из тех самых общин раннесредневековой эпохи, которые они превозносили, и что его разрушение просто запустит цикл заново.

Уильям Моррис. Блестящий художник и писатель; как политический теоретик — не слишком убедительный.

Этот вид романтического социализма можно увидеть в его естественной среде обитания в прекрасном утопическом романе Уильяма Морриса «Вести ниоткуда». Моррис жил примерно в тоже время что и Вагнер и в своём роде обладал столь же впечатляющими творческими дарованиями, и черпал своё вдохновение из того же возрождения германских мифов и легенд, как и Вагнер. (Среди прочего, он совместно с исландским учёным выполнил первый английский перевод «Саги о Вёльсунгах».) Моррисовский идеал социалистической утопии зелен и буколичен, и Средневековье, каким он его себе представлял, выглядывает из-за каждого куста и кустарника.

Отсюда же берёт своё начало и мечта о возврате к земле, которая сыграла столь важную роль на закате контркультуры 1960-х. У Соединённых Штатов никогда не было собственного средневекового крестьянства, поэтому на эту роль были призваны аппалачские горцы; вот почему у стольких хиппи на книжной полке стояла «The Foxfire Book», а на крюке на стене висел горный дульсимер. Вот почему архиромантик и страстный медиевист Толкин играл столь колоссальную роль в представлении контркультуры. Если смотреть шире, американская контркультура 1960-х годов была, по сути, безнадёжно неоригинальной копией европейской контркультуры 1840-х. Музыка была другой, и наркотики тоже — алкоголь и опиум играли в последней примерно ту же роль, что каннабис и ЛСД в первой, — но дух был тот же, как и последствия.

В 1848 и 1849 годах европейские радикалы сумели осуществить те самые стихийные, радостные революции, которые радикалам 1968-го так и не удались. Будучи, однако, романтиками, глубоко пропитанными анархизмом, европейские революционеры не составили никаких планов по удержанию власти после того, как захватили её. Совершив всё, что считали необходимым, они принялись ждать, пока утопия явится путём стихийной самоорганизации.

Всё, казалось, шло прекрасно, пока не появились солдаты. (Парень с камнем в верхнем левом углу вот-вот превратится из революционного героя в революционного мученика.)

Вместо утопии явились силы реакции. По всем немецким землям мелкие короли и великие герцоги ненадолго отступили к укреплённым пунктам за пределами городских центров, собрали свои силы и вернулись к власти, без особого труда смахнув баррикады и революционеров. Это более драматичная и насильственная версия того, что произошло после 1968-го года, когда хипповская контркультура схлопнулась сама в себя, и большинство её участников постепенно вернулись к «обывательским» работам и образу жизни, от которых, как они утверждали, отказались навсегда.

Ставки в 1849-м были выше, как и расплата за поражение. Когда революционное движение в маленьком Саксонском королевстве рухнуло, Рихард Вагнер — один из лидеров восстания — бежал из страны с ценой назначенной за его голову. Как и многие другие революционеры того времени, он нашёл убежище в Швейцарии и провёл там годы, живя в бедности, сочиняя эссе и создавая музыку для авангардных опер, которые никто не хотел ставить. Он также много читал философию. Но прежде чем мы сможем осмыслить, куда это его привело, нам придётся поговорить о философии — и ещё об одном совершенно забытом движении, которое остаётся живым, но непризнанным в современных культурах Запада.

Оригинал статьи: The Nibelung’s Ring: The Politics